Главная Общество Истории река…

Истории река…

Истории река…

МЕЖДУ БОЯМИ

(из фронтовых записей моего отца) 

ЧАСТЬ 1               

Перебирая листки тетрадей и блокнотов, сложенных в старый потертый чемоданчик, оставшийся как память об отце – фронтовике, бывшем боевом офицере, обратил внимание на маленькую записную книжку в кожаном переплете.

Переплет сильно потерт, но листки держатся хорошо. Они исписаны мелким, очень разборчивым почерком, который раньше «ставился» в школах и вот, через много лет, сослужил свою службу, донеся до сегодняшнего дня события, которые, без сомнения, давно бы стерлись из памяти писавшего.

Заголовки эпизодов сделаны мной – его сыном, потому что так складывался текст в записной книжке молодого фронтовика. Литературная правка – самая минимальная. Можно сказать, что её совсем нет. А вот заголовок «Между боями» придуман мною. Как-то трудно представить, что подобные записи можно вести в пылу сражений. Пусть заголовки останутся на моей совести.

Самого отца уже долгое время нет с нами  на земле… Только глубоко, глубоко в душе и сердце осталось смутное, трепетное ощущение, запах, движение, свет, как признак приближения к чему – то близкому и родному, которое и есть отец, поднявший мальца на свои колени. Миг…и это ощущение забывается, скрывается под бесчисленными, наложенными на прошлое, томами памяти. Уже своей, тоже не маленькой.

Но записная книжка здесь, перед глазами, как вестник из прошлого, неоспоримый документ, уже виденный однажды, в моем далеком детстве, и зацепившийся в памяти. Книжка датирована апрелем 1942 – сентябрем 1943 года. За это время в жизни моего отца, призванного на битву с фашистами из Красноярской глубинки под столицу нашей Родины – Москву, произошло много событий, неотделимых от судьбы Отечества.

 Б р а т

Отчетливо разбираю не стершиеся карандашные записи… Карандаш остро заточен, на строчке, да и на странице вмещается много слов. Оттого кажется, что каждая страница – это чья – то жизнь, далекая от меня и неизвестная, но знакомая и родная  писавшему её молодому человеку – моему отцу.

Вот запись, которая глубоко взволновала меня. Она идет из глубин времени, и. кажется, не нужна сейчас никому. Ведь в должных следовать за ней воспоминаниях, как помню, никого не осталось... Дядя Иван, дядя Федот – убиты. Вернулся лишь один мой отец, младший, Иосиф. Их родители не дождались сыновей, оставив два могильных холмика земли на деревенском кладбище.

Отец переписывает письмо брата к нему с какой-то целью подробно: «25 апреля 1942 года. Здравствуй, дорогой брат! В боях под Тулой меня ранило в правый бок. Осколки мины сидят один в животе, другой – в печени, операцию делать нельзя. Опасно, говорят лекари. Лишился двух ребер правого бока и хожу теперь так, как, помнишь, ходил дедушка Игнатий, наперекосяк, левой ногой делаю шаг вперед, а правую только подношу к ней. И так двигаюсь. Шаг вперед, да шаг на месте, как будто два, а всего – один.

Горько. Немножко обидно. Калека ведь теперь. И вот как задумаюсь – плакать охота, слишком безотрадное положение. А когда вспомню, что у меня есть своя Родина, народ, дом, за которые отдал полжизни, сразу становится легче дышать, от горла откатывается сухой спазм: - Да неужели этот народ родимой стороны бросит меня? – Нет! Я найду свое место калеки в нашем мире. И жизнь мне кажется простой и необходимой. Федот».

Не знаю, может, это письмо было не последним в записках отца. Но другой весточки я не нашел. Вот и выходит, что, переписав, отец сохранил привет от своего старшего брата. Наверное, родные дяди Федота «зачитали» письмо «вдоль и поперек», когда отец вернулся с фронта живым. А мог бы и не вернуться…

 За давностью лет мне трудно представить накал чувств, которые близкие мне люди из семьи дяди Федота при этом испытывали. Но двоих сыновей Федота Фирсовича, моих двоюродных братьев, их мать – бабу Шуру, я знал. Пусть земля будет им пухом…

На берегу реки

Молодые, двадцатилетние, чудом выжившие в страшной мясорубке декабрьской бойни под Москвой, видимо, будучи на переформировании части,  отец стоит с товарищем, таким же лейтенантом, на берегу Волги, у самого ее начала. «Волгу я вижу  впервые за свою жизнь, но слышал о ней и читал много. Вычитанное в книгах, узнанное в легендарных преданиях, былинах и повестях вдруг сливается в моих переживаниях одновременно. 

В тумане памяти плывут резвые струги Степана Разина, скачет по берегам Пугачевская вольница, низко нагнувшись, тяжелым шагом тащат груженую баржу  бурлаки, надрываясь из последних сил. Все это напоминает нам с лейтенантом Алешиным труд саперов, невдалеке от нас сколачивающих плоты из подручного материала для переправы техники и людей на противоположный берег.

Дует весенний ветерок, теплыми струйками нежно шевеля зеленые сарафаны  стройных елей, которые, словно девушки, взявшись за руки и боясь свалиться с крутого берега реки, торопливо сбегают к извилистому руслу. На противоположном берегу реки изорванными лепестками белой бумаги в логах лежат, вздыбленные взрывами, редкие островки снега.

Мы с Алешиным присели на гниющие пни давно сваленных сосен. Ледоход кончается. Мимо нас испуганно пробегает откуда-то взявшийся заяц, ловко лавируя между воронками от бывших взрывов. Мы выхватили пистолеты, но было поздно. Русак успел скатиться вниз и скрыться в зарослях тальника.

Мы переглянулись. – «Вот злая привычка людей на войне, - сказал лейтенант Алешин, - кого бы ни увидел – хватается за оружие. Вот при чем здесь заяц?» Но мне кажется, что это не привычка, не трусость, не даже инстинкт самосохранения, а простая человеческая алчность, вперемешку с охотничьим порывом. В удачу верит любой охотник.

А, все-таки, жизнь – красивая штука, Ильиных. Посмотри,  что делается вокруг! – говорит Алешин, обводя взглядом дали Заволжья и саму реку. Почему-то кажется, что жизнь особенно дорога весной, когда все оживает от зимнего сна. И совсем не хочется умирать!

Я не нахожусь, что ответить Алешину. И во мне вспыхивает жгучее отвращение к войне, к тому, зачем люди убивают друг друга, ведь все вокруг ликует, согретое лучами яркого солнца. Мы сидим, а мимо нас далеко внизу, шелестя, проплывает лед, вырвавшийся из-за залома. И сдается, что не лед плывет по реке, а мы скользим вместе с лесистым берегом вверх, к истокам Волги.

На одной из льдин необычная, страшная поклажа – труп убитого немецкого солдата. Он лежит вверх лицом с распростертыми руками, чистокровный ариец, в клочьях остатков обмундирования, подогнув правую ногу под колено левой. Странно: почему всякий убитый человек, падающий на спину, всегда и неизменно подгибает правую ногу? А левую держит вытянутой?

Не оттого ли, возможно, что она, больше натруженная при жизни, в миг смерти спешит лечь так, как нужно лечь на отдых вечный, или в силу сложностей устройства человеческого организма? Мне это неведомо, но любопытно. – Смотри, вон ариец поплыл в Каспийское море, - говорит Алешин, - длинным будет его путешествие, если не сгложет рыбка или не растащат вороны на льдинах.

-Думаю, что не бывать ему в просторах Каспия, как и всем его товарищам, живым и мертвым в Москве. Потому что льдина растает в пути, не достигнув Каспия, как растаял их блиц-криг, не досягнув до Москвы, - отвечаю я Алешину.

– Да, это точно, - соглашаемся мы: всем арийцам не видать Москвы, а большинству из них – не видать и Берлина.
До поздних сумерек сидели мы на красивом берегу реки. Наскучались за длинную зиму о весенних днях. За это время стихла артиллерийская канонада. Не слышно стало завывающего, зловещего свиста с треском лопающихся  снарядов. Только откуда-то  далеко справа, доносился шипящий разрыв мин.

- Ну, пойдем отдыхать, - предложил Алешин.

Выбравшись на сопку, где расположены наши блиндажи, мы разошлись, каждый в свое расположение. Товарищ мой, вероятно, лег спать, а я, поставив на чемоданчик тусклую бензиновую горелку, вытащил из планшета этот блокнот.

*                      *                      *

Все последующие записи в этой книжке, по виду трофейной, расплылись, потому что делались химическим карандашом и невооруженным взглядом рассмотреть их невозможно. Но в потертом чемоданчике ещё несколько папок с бумагами. Нужна большая работа, чтобы все это разобрать и систематизировать.

На фронт отец – Иосиф Фирсович Ильиных ушел в составе 119 – ой стрелковой дивизии, которой командовал генерал А.Д. Березин. Формировалась дивизия в городе Красноярске. Первые бои приняла под Москвой. По Указу Верховного Главнокомандующего, одной из первых была переименована в Гвардейскую. Её номер – 17.

Далее, в составе 5 –го  гвардейского механизированного Зимовниковского ордена Кутузова корпуса 4-ой гвардейской танковой армии воевал под Курском, в других сражениях. Войну закончил в звании гвардии капитана в Праге.

ЧАСТЬ 2

ВОСПИТАНИЕ  ЧУВСТВ            

Помнится  Венке  празднование десятой годовщины Победы. Семья Знаменских праздновала это событие  с соседями – семьёй Федосеевых. У последних  был трофейный патефон вместе с пластинками. Он торжественно с утра выносился на общий двор и ставился на табурет. Дядя Максим Федосеев был, между прочим, прекрасным столяром и плотником. Его плетеные стулья, «венские», как  он их называл, скамейки, столики, тумбы и шифоньеры для одежды и белья, славились на весь район. Где он подсмотрел секрет их изготовления – неведомо. По всей видимости – в интендантской группе, где он долго пребывал после своей контузии, пока не был списан «вчистую».

Венкиной и Тольки-другана, обязанностью,  было – следить за патефоном. Вовремя менять пластинки и затачивать на оселке звукоснимающие иглы, которые уже сильно поистерлись. Это немного «напрягало» мальчишек. Но был в процедуре подготовки к празднованию и приятный момент – чистка до зеркального блеска орденов и медалей своих родителей. Проделывалось это обычно накануне празднования. Состоял в процедуре чистки наград  определенный элемент соперничества – у которого из отцов их было больше.

Больше наград было у Венкиного отца – четыре боевых ордена и восемь медалей. Но мальчишка почему-то стеснялся подчеркивать это в разговоре с Толькой. Он  жалел  Толькиного отца, контуженного конника генерала  Доватора, зная как семья переживала отцовы припадки – временные помутнения разума. Дядя Максим представлял в воображении членов своей семьи недобитыми фашистами и всячески старался их уничтожить. Семья разбегалась в такие периоды по соседям. Кроме Тольки, в семье имелось ещё две сестры и совсем маленький брат. Но тетя Маруся очень любила своего Максима.       
Кстати, тетя Маруся, хохлушка по национальности, как она сама о себе говорила, прекрасно готовила блины. Блины получались у нее пышными, высокими, пористыми и страшно вкусными. Это было её «коронное» блюдо. Сложенная из кирпичей в их дворе  летняя печь, в этот праздничный день разжигалась ещё с утра. В ход шел и кизяк, и, поднесенный Венкой с Толяном, хворост, и солома, желательно – ржаная. От этого, считали мальчишки, блины тети Маруси были вкуснее. И страшно важничали!

Но вот, начиналось, собственно, действо.  Каждый из своей половины двухквартирного деревянного дома, возникали на крыльце отцы мальчишек при полном параде.  «Челядь» уже ждала во дворе. Ну, какая там, челядь! Все любящие героев войны  члены семей. Думается Венке сейчас, что такого единения людей больше в его жизни не было! Мужчины небрежно побрякивали наградами, садясь за общий стол. В середине его стоял самовар, который Толька хромовым отцовским сапогом подогревал с самого утра.

Водка была налита в стеклянные графинчики с тиснеными по бокам гроздьями вишенок. Стояли какие-то  длинные бутылки с сухим вином, похожие на пирамиды. От Тольки Венка узнал, что это – херес. Для женщин, значит. На закуску ставились блины, соленья – варенья, самые лучшие, что были в доме. Венкина баба Аня приносила свои знаменитые шанежки, которые стряпала всю ночь. А мама выходила в новом платье. Его, единственное за год, шила себе к этому дню. Все страшно радовались и хлопали по этому поводу в ладоши. Господи, какими родители были в ту пору молодыми! Пусть и останутся в памяти такими!

За столом разговор заводился о всяком. Ну, ни скроешь ничего от соседей! Главное, что интересовало мужчин – политика и прошедшая война. Повидав западные страны, хотя и покоренные, разбитые, отец восхищался организацией труда в них, размеренностью быта. Многое из увиденного, говорил, можно применить у нас. Дядя Максим вторил ему. Послужив в интендантском взводе, насмотрелся, как неспешно, но споро трудятся пленные. Они научили Максима приемам обработки дерева, по которым он стал признанным авторитетом в районе.

«Надо взять от побежденных все хорошее,- говорили мужчины, - и отбросить их человеконенавистническую доктрину – фашизм» За разговорами подошло время самого интересного – пения под аккордеон. Он тоже был трофейным, выкупленным у какого – то фронтовика на другом конце села.

Но овладел инструментом за прошедшие годы дядя Максим в совершенстве. Захмелевший мужчина склонился над мехами аккордеона, строя и подбирая лад. А отец уже запевал:

              Выпьем за тех, кто командовал ротами,
              Кто замерзал на снегу.
              Кто в Ленинград пробирался болотами,
              В горло вгрызаясь врагу…           

Песня захватывала, объединяла, напоминала о недавних лишениях. В глазах у женщин стояли слёзы. Слова уже не пелись, проговаривались с такой неодолимой решимостью, что у мальчишек в горле застрял комок. Они гордились своими отцами и матерями, гордились, что рождены от них. От всего виденного хотелось заплакать, или совершить в будущем такой подвиг, что родители сказали бы о них «Да, достойные у нас выросли дети!»                          

Владимир ИЛЬИНЫХ,
с. Быстрый Исток    
(из повести «Герасимов бор», издательство «Бия», 2008 год)

3 мая 2013

Комментарии (0)

Каталог организаций