Главная Кроме того На берегах снежной Обдоры

На берегах снежной Обдоры

На берегах снежной Обдоры

Из писем читателей

Константин Пятков, филолог, с.Верх-Озерное:

«Акутиха… . Вслушаемся в эти привычные русскому уху звуки. И представим себе такую картину. Пионеры, то бишь первые русские землепроходцы, продвигаясь вверх по Оби к её истокам, положили, что называется, глаз на надежный крутой её берег, ОКУТанный с трёх сторон девственной дремучестью преимущественно хвойного кондового леса: «О! КУТ-то тут тихий!». Н-да-а-а… . А почему, спросите вы, буковка «А» стала? Да просто в безударном положении, по законам русского языка, буква «О» приобретает акающий окрас. Ну и под занавес: КУТ, заКУТ (укромный, надежный угол), КУТать, заКУТать, уКУТывать, оКУТывать (покрывать, укрывать, защищать)».

Детский дом в Акутихе

(Продолжение)

Мы уже говорили, что Акутихинский детдом был переведен из Верх-Ануйского. В редакцию попали воспоминания Дины Алимповны Григорьевой. Далекие события отложились в ее памяти на всю жизнь. Вот что она пишет.

«Я прожила жизнь. Но чаще всего вспоминаю детство... Отца забрали в 36-м. Через год на нашей улице появился «воронок», мать только успела нас одеть. Мне было около шести, Сане восемь, Коле полтора года. Ночь, сбежались родственники, нас хотели спрятать, но «энкавэдисты» тянули за ноги, вырывали. Мы орали, а когда нас покидали на телегу, мать наказывала: «Что бы ни случилось, запомните: деревня Богословка, Мартовские. Где будете - напишите, родные вас заберут». И Сане кричала: «Не отпускай от себя Дину, она тихая, забьют!».

Детей и родителей увезли из деревни на разных подводах. Нас доставили первыми, завели за колючую проволоку, в бараки с решетками. Мы прилипли к окнам, ждем, когда родителей подвезут. Как увидели - закричали страшно. Не помню, вели мать под конвоем или нет, комната была битком, крик стоял жуткий. Чтобы нас отвлечь, зашел гармонист, стал играть, завлекал в круг плясать. Вдруг Санька, ревущий, в каком-то беспамятстве вышел на середину комнаты и начал перебирать ногами, рука за голову…

Потом, уже без Коли, нас с Сашей отправили в Абакан. Потом в Ачинск. В вагонах было много полок, ехали долго. Привезли в Восточный Казахстан, потом в город Угловск.

Каждый день детей увозили куда-то на машинах, собирали быстро, не церемонились, и по утрам я просыпалась со страшной мыслью, что могу не увидеть Сашу. А однажды днем подбегают старшие девочки: «Дина, твоего брата в другой детдом повезли». Я как подхватилась - во двор, на дорогу, а машина уже покачивалась на ухабах, пылила так, что не рассмотреть было ни одного лица. Бегу, кричу, пылью глаза набиваются, задыхаюсь, а догнать не могу…

В 1938 году повезли нас на кузовной машине в Рубцовск. Затем в Барнаул, в дошкольный детский дом. Там мы были уже только с Полей, Наташу отсоединили. Когда нам исполнилось по восемь, нас перевезли в село.

Уезжали с грустью. Во дворе оставался большой снежный пароход с цветными трубами, флажками. Были, видно, сердобольные люди, хотели отвлечь нас от горестных мыслей. Мы одного боялись: чтобы не потеплело, и пароход не растаял. Мечтали: вот вырастем, сядем на такой же, и поплывем к своим мамам.

Село Верх-Ануйское встретило мрачно. Вокруг степь, какие-то дряхлые деревянные дома, глухомань. Поместили всех в бывший купеческий дом - с большой столовой, залом.

Первый класс успели закончить, а во второй идти - война началась. Помню, высыпали на дорогу, а по ней мужчины идут строем, мрачные, с котомками за плечами, ступают твердо. А мы, глупые, радовались, кричали: на войну, на войну, и в ладоши хлопали. Спрашивали друг у друга: где война, и придумывали: на острове каком-то.

Из всех мужчин вернулся после войны только один, безногий. Погибли и старшие ребята, которых забрали из детдома. И воспитатель Петр Иванович. Он хотел взять меня в дети, я знала его жену, тетю Надю, она угощала пирогами. Он, когда на фронт уходил, сказал: вот вернусь и обязательно заберу тебя. Будешь нашей дочкой. Но не вернулся.

Становилось совсем худо. Исчезли пряники с медом (для нас они были тогда царским угощением), печенье. Заведующая стала ездить по деревням, собирала продукты: картошку, муку. Сначала расплачивалась деньгами, потом казенными нашими вещичками. В ход пошли даже костюмы художественной самодеятельности, мы остались в зиму без шапок, валенок, ботинок.

Недоедание обозляло, а со временем обнажило наши и без того неровные характеры. Появилось хулиганье, отбирали у младших, «шкетов», хлебные пайки, выхватывали прямо из супа макароны. Забирали хлеб и старшие девчонки, поэтому малышня шла на хитрость: раскрошишь пайку в кармане, и как будто нет хлеба. Ночью будут обшаривать - ничего не найдут. С притеснением «шкетов» дошло до того, что воспитатели, чтобы накормить младших - многие ходили уже с синевой под глазами - становились на караул в дверях, пока мы не доедим затируху или кулеш. Пили его, жиденький, прямо из чугунков, ложек уже не было.

Запасы продуктов сходили на нет. Помню, как сначала объявили: «Сегодня обеда не будет», потом: «Ужина не будет», а однажды исчез и завтрак. В спальнях стоял холод, нечем было топить. Обессиленные, мы не вставали с коек, в школу не ходили. Свернешься калачиком и стараешься уснуть, потому что только во сне отпускал голод. На ногах появлялись пролежни. Не ели по четыре дня, по пять...

И когда уже казалось, не выживем, воспитатель как-то утром сказала: «Собирайтесь в школу, там будет горячий завтрак». Мы пальто на головы накинули и шестьдесят человек кое-как побрели. А в школе деревенские смотрят на нас, опухших, как на псов шелудивых. Мы же знай, баланду горячую тянем к себе, едим прямо за партами. От еды расслаблялись, роняли головы на парты и спали. Отогреемся чуть-чуть и зыркаем на «домашних».

В ту пору мы были похожи на зверенышей: лишь бы чем-нибудь набить пустое брюхо. В классе пальто с голов не снимали, все теплей. Некоторые так и оставались за партой до утра, до следующего завтрака.

Как мы тогда ждали весны! С теплом рассыпались по окрестностям, копали корни. Я уже не была тихоней, могла постоять за себя, не боялась одна бродить по болоту, обходя в нем «окна» - не зарастающие квадраты, пробиралась по горло в воде и еще полную торбу съедобных водорослей, «кубышек», тащила. Иду мокрая, злющая, кто-нибудь попросит угостить, я - «сам лезь в болото!». Но вообще-то подельчивые были.

Летом пропадали на речке. По своей тени определяли время обеда - это было самое главное, я могла с точностью угадать пятнадцать минут первого.

Обрывали в округе зелень, как оказалось - лекарственную, потом к осени - черемуху, смородину. Местные нас боялись, обходили стороной. Между собой мы дрались, но обижать чужим не позволяли.

Вторая военная зима 1942 года уже была не так страшна. Мы вроде как научились выживать, сопротивляться подступающей слабости, не скрючивались на койках, когда голова кружилась от голодухи, рыскали в поисках пищи.

Побирались-христарадничали, «шарились», то есть воровали, не пропускали ни одни поминки в деревне, лазали по помойкам. Караулили у своей кухни, когда кожурки от мороженой картошки понесут коровам, расхватывали их, пробирались к печке. Там у каждого было свое место, стоишь, пока не напечешь шапку этих кожурок, это как бы порция была. А то, шли в поле, разрывали закопанную кормовую свеклу и, синие от холода, грызли ее прямо со льдом.

Старшие пацаны не знали управы, никого из воспитателей не слушали, если что не по их нраву было, устраивали «темные». Тушили, например, в комнате «филикушку» - так мы называли фитиль - и лупили всех подряд прутьями, которые выдергивали из снегозаградительных щитов. Как-то в темноте отрезали косу - толстую, светлую, ниже колен, нашей воспитательнице. Она вскоре после этого уволилась и уехала. Ушла от нас замотавшаяся вконец заведующая, пионервожатые, даже сторож. Заглядывала к нам, и то только днем, одна местная пионервожатая Маруся Первых.
За лето детдомовские нагуливали щеки, - ели все подряд. А зимой тощали и нас дразнили: хворобы.

Детдом в Верх-Ануйском быстро приходил в негодность, износились вещи, разлохматились одеяла, матрацы, о простынях, наволочках тогда уже никто не вспоминал. Мы чувствовали себя брошенными и хотели уже разбредаться, когда появилась какая-то комиссия...

(Продолжение следует).

Анатолий УТКИН

Рассказ о путешествии длиной в жизнь

(Продолжение)

Пульпулюк

С 1-го по 4 класс у нас была устойчивая компания: Герка Селин, Ленька Елфимов, Минька Усов и я. Нам здорово повезло – к нам присоединился старшеклассник Волька Бычков, его мать заставляла водиться с младшим братом Борькой, хрипуном, балованным и капризным. Чтобы облегчить этот тяжелый труд, он приводил его в нашу команду, и не руководил нашими играми.

Летом водил на реку загорать и купаться, в лес за сосновыми удилищами. Зимой мы строили снежные крепости и рыли тоннели в глубоком снегу. Промокнув, шли в заводскую баню и мылись, пока просыхала одежда. Там же сушились, когда проваливались под лед во время увлекательного занятия – гоняться за стайками рыб по тонкому осеннему льду и глушить их палками.

Словом, хороший у нас был воспитатель. Был к тому же интеллигентным и начитанным и развлекал нас не только играми, но и рассказами.

Веселый и остроумный, он сыпал какими-то прибаутками вроде «Кадык-пан, пульпулюк-шарабан».

Жили Бычковы бедновато. У Вольки и Борьки было еще пятеро сестер и братьев, а мать, как и моя, была вдовой. Работала в бухгалтерии завода, зарплата там была невысокой, меньше учительской. Борька с Волькой ходили вечно голодные. Наши семьи были побогаче, и мы подкармливали Бычковых, принося из еды, кто что ухватит из дому, чаще всего какие-нибудь пирожки.

Мы называли это приношение Волькиным словечком «пульпулюк». Борька так привык к нашим пирожкам, что не ждал, когда мы подойдем, а бежал навстречу и кричал:

– Пульпулюк давайте!

Мы вечно что-то строгали, пилили, делали мечи, щиты, сражались на них. А больше всего любили делать луки из толстых и прямых сырых веток калины, за которыми ходили в согру. Туго натягивали прочную плетеную тетиву. Делали стрелы из сухой сосновой дранки. Она легко и прямо расщепляется и хорошо строгается. Конические наконечники делали из консервных банок, хвостовое оперенье – из гусиных перьев.

Летали стрелы шагов на пятьдесят в длину, метров на пятнадцать в высоту, а в спичечный коробок Волька попадал шагов с десяти.

Работали обычно в просторном и почти пустом сарае у Селиных. Там была корова да несколько куриц.

Селины жили в просторном казенном доме на две квартиры, принадлежавшим больнице. Отец Геры, Семен Устинович, был главным врачом и получал высокую зарплату – может быть, самую большую в Акутихе. Матери, Евстолии Павловне, оставалось заниматься только домом. В квартире у Селиных была идеальная чистота. Евстолия Павловна чуть не каждый день перетирала все книги домашней библиотеки, они заполняли большой шкаф. К сожалению для нас с Геркой, почти все они были по медицине.

У Геры не было ни брата, ни сестры. Была бабушка, которую он называл бабусей. Мы про себя посмеивались: интеллигент! Мы-то говорили – баушка. А крестную я нызывал – крёсна.

В другой половине жил фельдшер Иван Трофимович Подболотов. Его знали все ребятишки. Он один справлялся со всеми вызовами к заболевшим в Акутихе.

За сараем у Селиных был огород. Он почти весь зарос березами и сливался с березовой рощей, в которой стояло здание больницы.

Елфимовы жили по соседству. У них был большой дом с огромным хорошо возделанным огородом. Отец Лени был главным инженером завода, а мать вела домашнее хозяйство. В большом сарае у Елфимовых было тесно от коров, телят, овец, поросят, кур. Семья у Елфимовых была большая.

Между Селиными и Елфимовыми стоял небольшой домик Усовых. Они жили вдвоем с матерью-вдовой.

Огороды Усовых и Елфимовых выходили на поляну с футбольным полем. Ребята перелезали через забор и бежали через футбольное поле, мимо клуба, в школу.

С другой стороны от Селиных был детский сад, в той же березовой роще. Затем два магазина: маленький, сельповский, и большой, ОРСа, с большим хозяйственным двором – владения Антона Тимофеевича. На углу этого двора располагалась керосиновая лавка с окном на Ленинскую улицу. Магазин ОРСа имел номер 77, и это была середина улицы. Наш дом, номер 83, был третьим от угла Ленинской и поперечной Садовой, на которой располагалась больница. Мама купила его в год смерти деда. А с дедом мы жили на восток от центра. На углу Ленинской и Акутихинской, проходившей по берегу оврага с речкой Имуринкой, была контора Леспромхоза. Там до школы работала мама.

А до отъезда на Камчатку мы жили еще восточнее, в Ивановке, за Имуринкой. Как я уже говорил, до строительства завода она была отдельным поселением, как и западный конец Акутихи, Улус, где жили вотяки, алтайская ветвь татар.

Еще одна поперечная улица, Рабочая, проходила западнее Садовой. В сторону реки она переходила в Извоз – единственный пологий спуск к реке, в пойму, называвшуюся Забокой.

Весь берег был крутым обрывом, по которому сбегали косые тропинки. Чтобы спускаться к реке с возом, сделали эту искусственную ложбину. По ней зимой мы катались на санях.

Был в Акутихе небольшой базарчик – площадь, на который стоял ряд прилавков. Там была лавочка, которую любили мальчишки. В ней торговал всякой мелочью Николай Михайлович Голдобин. Он все время что-то тихонько напевал и, прочищая горло, слегка покашливал. Укладывая в пакетики крючки, грузила, поплавки и другие ценные штучки, он ласково разговаривал с нами. Мама дружила с семьей Голдобиных.

От базара до ОРСа Ленинская улица была односторонней. На четной стороне домов не было. Это был Акутихинская «бульвар» – длинная лужайка на самом берегу реки, любимое место Акутихинских парней и девушек.

Таким образом, центр Акутихи составляла обширная поляна вокруг клуба и этот бульвар.

(Продолжение следует).

Выпуск подготовила Надежда ЛИСИЦЫНА.
Фото  из архива редакции.

17 мая 2013

Комментарии (0)

Каталог организаций